Витамины, спортивное питание, косметика, травы, продукты

ВВЕДЕНИЕ. ПЕРВОПРИЧИНА ЭТОЙ КНИГИ

Ты здесь для того,

чтобы осуществить

Божественное назначение

вселенной — раскрыться.

Вот насколько ты важен!

— Экхарт Толле

Я не испытываю особой нужды обращаться к прошлому и довольно редко думаю о нем, тем не менее мне хотелось бы коротко рассказать вам о том, как я стал духовным учителем и как появилась эта книга.

Вплоть до своего тридцатилетия я жил в состоянии почти не покидавшего меня чувства беспокойства и тревоги, перемежавшегося периодами суицидальной депрессии. Сейчас я воспринимаю это как если бы говорил о своей прошлой или даже вообще не о своей жизни.

Однажды ранним утром вскоре после своего двадцатидевятилетия я проснулся с чувством жуткого, абсолютного страха. Со мной и раньше такое случалось: я, бывало, и прежде просыпался с подобным чувством, но на этот раз оно было сильным как никогда. Ночная тишь, расплывчатые очертания мебели в темной комнате, отдаленный шум проходящего поезда — всё казалось каким-то чуждым, враждебным, и настолько лишенным смысла, что пробуждало во мне глубокое отвращение к миру. И самым отвратительным из всего этого был факт моего собственного существования. Какой был смысл продолжать жить с грузом такого страдания? Зачем надо вести эту непрерывную борьбу? Я чувствовал, что глубокое, страстное желание к избавлению от жизни, стремление к несуществованию, теперь становится гораздо сильнее инстинктивного желания жить.

«Я больше не в силах жить сам с собой».

Эта мысль настойчиво повторялась в моем рассудке. И вдруг совершенно внезапно я сообразил, насколько необычной и оригинальной была эта мысль.

«Я один или нас двое? Если я не в силах жить сам с собой, то тогда нас должно быть двое: “Я” и тот самый “сам”, с которым я не могу больше жить. А что если только один из нас настоящий?» — подумал я.

Я был так потрясен этой странной догадкой, что мой ум как бы застыл. Я оставался в полном сознании, однако при этом у меня не было ни единой даже самой крошечной мысли. Потом я почувствовал, будто втягиваюсь во что-то, похожее на энергетическую воронку. В начале движение было медленным, потом постепенно ускорилось. Меня охватил ужасный страх, и тело начало трясти. Я слышал слова “не сопротивляйся”, будто бы исходившие из моей груди. Я чувствовал, что меня засасывает в пустоту. Было такое ощущение, будто эта пустота находится скорее внутри меня, чем снаружи. Внезапно страх исчез, и я ощутил себя в этой пустоте. Больше я ничего не помню. И не помню, что было дальше.

Я проснулся от пения птицы за окном. Никогда раньше я не слышал такого звука. Мои глаза оставались закрытыми, но воображение рисовало образ драгоценного бриллианта. Да, конечно, если бриллиант может издавать звук, значит, он и должен быть таким. Я открыл глаза. Сквозь занавеси просачивался первый свет утренней зари. У меня по-прежнему не было никаких мыслей, и я чувствовал, я точно знал, что существует нечто такое, что мне еще надлежит познать, нечто бесконечно большее, чем мы себе представляем. Этим мягким свечением, струившимся сквозь занавеси, была сама любовь. На глаза навернулись слезы. Я встал и походил по комнате. Я узнавал ее, однако теперь я понимал, что никогда прежде не видел эту комнату в истинном свете. Все было свежим и нетронутым, как если бы только появилось на свет. Я брал в руки вещи, карандаш, пустую бутылку, удивляясь их красоте и наполненности жизнью.

В тот день я бродил по городу совершенно пораженный чудом земной жизни, будто я сам только что народился на свет.

Следующие пять месяцев я прожил в состоянии глубокого покоя и непрерывного блаженства. Потом интенсивность этого состояния немного ослабла, или, может быть, просто мне так казалось, ибо это состояние стало для меня естественным. Я по-прежнему сохранял способность действовать в этом мире, хотя и понимал — что бы я ни сделал, это скорее всего ничего не прибавит к тому, что у меня уже есть.

Разумеется, я понимал, что со мной произошло что-то чрезвычайно важное, глубокое и значительное, но совершенно не представлял себе, что именно. Так продолжалось в течение еще нескольких лет, пока из духовных писаний и от духовных учителей я не узнал, что со мной случилось именно то, к чему все они стремились. Я догадывался, что сильнейший прессинг страдания, пережитого в ту ночь, должен был подтолкнуть мое сознание к отрыву от своего отождествления с несчастным и безмерно напуганным «я», которое, в конечном итоге, является ни чем иным, как созданной умом фикцией. Должно быть, этот отрыв был столь полным, что это ложное, страдающее “я” тотчас сжалось, как бывает, когда из надувной игрушки вытаскивают пробку. То, что теперь оставалось, было моей истинной, вечной сущностью Я есть, сознанием в чистом виде, каким оно и было до своего отождествления с формой. Позже, оставаясь в полном сознании, я научился входить в это внутреннее пространство, в котором нет ни времени, ни смерти, и которое поначалу ощутил и воспринял как пустоту. Я пребывал в состоянии такого неописуемого блаженства и святости, что даже первоначальное ощущение, только что мною описанное, меркнет в сравнении с ним. Когда на физическом плане я ненадолго остался ни с чем, у меня появилось время. У меня не было связей, работы, дома, никакой социально обусловленной индивидуальности. Почти два года я провел на скамейках парка, переживая состояние ослепительно яркой и глубокой радости.

Однако даже самые прекрасные ощущения приходили и уходили. Но, возможно, самым фундаментальным из всех оставшихся ощущений, было чувство покоя, которое с тех пор уже никогда меня не покидало. Порой оно бывает очень сильным, почти осязаемым, чем-то таким, что можно почувствовать. Как будто временами где-то на заднем плане звучит далекая мелодия.

Спустя некоторое время ко мне кто-нибудь мог случайно подойти и сказать:

— Я тоже хочу то, что у тебя есть. Можешь ли ты дать мне это или показать, как к этому придти?

И я отвечал.

— Это у тебя уже есть. Просто ты пока не этого чувствуешь, потому что твой ум создает слишком много шума.

Спустя еще какое-то время этот ответ стал более развернутым и превратился в книгу, которую ты сейчас держишь в руках.

Но еще до того, как я об этом узнал, я снова обрел внешнее отождествление. Я стал духовным учителем.